bel_vlad (bel_vlad) wrote,
bel_vlad
bel_vlad

Зачем России миф о европейской идентичности?

http://www.ruska-pravda.com/index.php/200904222226/stat-i/monitoring-smi/2009-04-22-04-52-57.html
Европейская идентичность России имеет не большее значение, чем ее “азиатская идентичность”: это миф, который сначала навязывался русским самими европейцами, когда им нужно было использовать Россию в качестве союзника против каких-нибудь “анти-европейских сил”, а потом и европоцентрически мыслящими российскими элитами, воспринимающими Россию как “дикое поле” для перманентной европейского “окультуривания”.

Вся история цивилизационного самоопределения России после реформ Петра I – это история сравнения России с Европой. Этой проблемы в принципе не могло быть, если бы политическая элита России оставалась бы русской. Со времен Петра русское дворянство в своем подавляющем большинстве, и особенно столичное, воспринимало Россию не более как поле для европеизации. Его религиозные пристрастия, его идеологические метания, его внешний облик, его язык, в конце концов, были какими угодно, но только не русскими. Если мы и можем вспомнить какие-то отдельные примеры русского патриотизма среди дворян, то эти примеры замечательны, прежде всего, на фоне общей ситуации. Единственными событиями, которые заставляли русских дворян вспомнить о том, что немножечко, но все-таки русские, были войны. Однако и в этом случае дворяне редко сознательно боролись за суверенитет России, они боролись за Россию как часть Европы, за очередные общеевропейские ценности: с католиками против протестантов, с протестантами против католиков, с Наполеоном против реакции, с реакцией против Наполеона.

Во всех случаях Россия оказывалась либо жертвой чужой агрессии, либо союзником чужой коалиции, но никогда – субъектом, сознательно и прагматично проводящей свою собственную геополитическую программу. Когда же Россия пыталась выступать самостоятельно, она все-таки надеялась на помощь Европы и та ее цинично предавала, как это было во известных русско-турецких войнах. Причина этого фатального обстоятельства заключалась в том, что Европа не только не воспринималась русским дворянством как враг, Европа сама была той ценностью, за которую имело смысл сражаться до конца. Русские дворяне могли воевать с Наполеоном и при этом прекрасно говорить между собою по-французски и помышлять о смене одной масонской ложи на другую. Миф Европы был определяющим как для официальной петербургской элиты, так и для всех видов политической оппозиции – от декабристов до большевиков. Конечно, и те, и другие могли считать себя русскими патриотами, но этот патриотизм был только частью общего европейского мифа, и никогда – его преодолением.

Преодолеть европейский миф для петербургской власти – это значит вернуть столицу в Москву и перенести Патриаршество, это значит освободить Константинополь и остановить английскую колониальную экспансию в Азии, начать говорить с русским народом по-русски и выражать его национальные интересы, а не интересы других народов и своих дворянских родственников в Париже. Преодолеть европейский миф для политической оппозиции того времени – это значит думать не о терроре против русских людей, а о созидании самой России, основывать свою идеологию не на привнесенных идеях Великого Востока Франции или Первого Интернационала, а на русской имперской православной традиции. Все рассуждения большинства русской интеллигенции того времени (а равно и сегодняшнего) о “несчастной России” заключались (и заключаются) не в том, что эта Россия недостаточно остается Россией, а в том, что эта Россия недостаточно еще стала Европой. Но что такое эта “Европа”?

Европа – это миф, самый большой и самый устойчивый миф из всех, которые приходили в Россию с Запада. Конечно, здесь можно нагло увильнуть и сказать вслед за А.Ф.Лосевым, что “миф – это подлинная реальность”, но нам это ничего не даст, потому что вырванная из контекста довольно строгой лосевской философии эта формула звучит как призыв к анархии: если любой миф – это реальность, то и сама разница между реальностью и мифом аннулируется. А потому еще раз повторяем: Европа – это именно миф, и не больше, чем миф. Другой вопрос, что поскольку этот миф вот уже не одно и не два столетия чрезвычайно действует на сознание и подсознание всех “не-европейцев” и всех, кто считает или хочет считать себя “европейцами”, его бесконечные воплощения привели к тому, что Европа действительно становится “подлинной реальностью”, однако реальностью столь противоречивой и полиморфной, что понять до конца, в чем же заключается ее подлинное бытие, ее esse, в чем же содержится ее единственная и неразложимая сущность, ее essentia – практически невозможно… Европа – это не просто миф, это миф мифов, это архетипический миф, на примере которого можно легко проследить становление и структуру мифа как такового.



Миф о Европе как миф о Греции

Границы Европы всегда были неопределенны Где и когда некие, весьма неопределенные побережья Северо-Восточного Средизмноморья стали называть “Европой”, сказать невозможно. Древние греки решили, что граница Европы на востоке проходит по Эгейскому морю, позже – по реке Фасис (Рион) в Закавказье, еще позже – по реке Танаис (Дон). Антитезой Европы стала “Азия”, под которой греки сначала понимали все земли к востоку и югу от Европы, то есть включая нынешнюю Африку, что весьма характерно, и только впоследствии Азия и Африка стали различаться. [1] Азия – это такой же миф, Азии нет как хоть сколько-нибудь единого пространства, это миф, который необходимо было придумать как миф Анти-Европы.

Древняя Греция, безусловно, есть первая Европа. Точнее, древние греки – первые, кто называл себя “европейцами”, а всех остальных – “азиатами”, в то время как персы или египтяне не знали про себя, что они – “азиаты”. Однако в дальнейшем им пришлось это узнать. Древняя Греция – безусловно первая, “малая” Европа, в истории которой были развернуты все противоречия будущей “большой” Европы. Собственно, что объединяло Грецию, кроме одного, более-менее единого языка? Только мнимые “угрозы” с Востока, с той же самой Трои или Персии, мнимые, ибо их флот был несравним с ахейским, объединяли греческие полисы в одну армию, которая после войны тут же распадалась.

Греция была крайне неоднородна, уже на религиозном уровне. Это точно выразил Ницше: “их "образование" в течение долгого времени представляло собой хаотическое нагромождение чужеземных, семитских, вавилонских, индийских, египетских форм и понятий, а религия их изображала настоящую битву всех богов всего Востока”. [2] Правда, потом Ницше пишет, что “Греки постепенно научились организовывать хаос; этого они достигали тем, что в согласии с дельфийским учением снова вернулись к самим себе” [3], но тогда мы должны считать, что “аполлонизм” – это основа греческой культуры, а не одна из составляющих, ради которой пришлось пожертвовать всеми остальными. У Греции не было своей сущности, своего подлинного бытия – вот в чем все дело: унаследовав от Финикии не только алфавит, но и морской тип существования, Греция рассыпалась на колонии и митрополии, без единого центра и смысла. Географическая неоднородность Греции опредилила ее внутреннюю поляризованность – морские, колонизирующие все эгейское пространство Афины против сухопутной, автаркийной Спарты.

Кто были большими греками, то есть кто были большими европейцами – афиняне или спартанцы? Следующий разрыв будет более серьезным, когда те же Афины в силу своей развращенности и усталости не захотят подчиниться македонскому царю, начавшему великий поход по завоеванию всего мира. Кто в этой ситуации был больше греком, большим европейцем – афинянин Демосфен или македонец Александр? Александр навязал миру Грецию, навязал миру Европу, не сколько открыл грекам мир, сколько открыл миру самих греков, но был ли он – греком? Греки считали македонцев северными варварами, почти скифами, сам Македонский принимал все возможные негреческие культы, лишь бы понравиться всем этим “азиатам” от Египта до Индии. Македонский был плохим учеником Аристотеля, потому что был человеком с негреческим, сакрально-традиционным сознанием. Сама Греция была периферией его первой в истории человечества Евразийской Империи – столицу которой он обосновал в Вавилоне, естественном “центре мира” для всей “Азии”. В чем его эллинство, его европейскость? Македонский заочно предложил Греции стать Империей, и тем самым похоронил ее, потому что Греция ничего не смогла предложить миру, напротив, она сама была поглощена этим миром, войдя в ту странную “золотую осень”, которую Иоганн Дройзен назвал “эллинизмом”.

Однако неужели ничего уникального, ничего сверх-нового не было в Греции по сравнению со всем другим миром, по сравнению со всей этой “мировой Азией”? Нет, конечно: именно в Греции впервые возобладала идея построить мир на секулярных основаниях, на основаниях оторванного от каких бы то ни было корней автономного индивидуального сознания, не имеющего никакого обоснования во вне. В этом смысле в Спартанской автаркии ничего уникального не было, а вот Афиская демократия – да, была вызовом всему миру самим фактом своего существования. Так же не было ничего уникального в “Илиаде” Гомера, кроме того, что это была хорошо сложенная поэма об очередной войне, войне двух армий, но вот в “Одиссе” того же автора был вызов – там описывалась история отдельного человека, просто человека, со всеми его индивидуальными особенностями, со всей его узнаваемой психологией. “Илиада” – это эпос сакральной, традиционалистской, имперской, героической, идеократической Греции.

“Одиссея” – это эпос Греции секулярной и колониальной, местечковой и индивидуалистической, и не потому, что он описывал скитания одного человека (“Гильгамеш” тоже был посвящен скитаниям одного человека), а потому, что он рассказывал о его индивидуальных эмоциях и предпочтениях. То же самое в философии: что может дать азиатскому сознанию Пифагор, Платон или Плотин? Очередную сакрально-метафизическую картину мира, то есть ничего нового. Философия софистов, прежде всего Протагора – вот было новое греческое слово, от которого ужаснулись сами греки: “Человек есть мера всех вещей: существующих – что они существуют, несуществующих – что они не существуют”. Греки хорошо понимали это, они осознавали свое отличие от Азии, это ярко отображено в греческой трагедии, достаточно вспомнить “Персов” Эсхила. Для греков вся Азия – варвары, варварская периферия, кромешная тьма. Однако греки то ли не понимают, то ли не знают, что сами они в глазах всего мира, и прежде всего той самой имперской Персии – настоящие варвары, морские разбойники, самостийно захватывающие чужие побережья, злобные “ахиява” из египетских источников.

Так перед нами возникает жесткая дилемма: либо сущность Греции-Европы – в ее секулярном индивидуализме, либо этот индивидуализм – только ее акциденция, не более важная, чем все остальные. От ответа на этот вопрос можно автоматически ответить на на вопрос о том, что такое Греция, что такое Европа?

Миф Европы и реальность Евразии

В итоге “европейская идентичность” России имеет не большее значение, чем ее “азиатская идентичность”: это миф, который сначала навязывался русским самими европейцами, когда им нужно было использовать Россию в качестве союзника против каких-нибудь “анти-европейских сил”, а потом и “европейски”, то есть европоцентрически мыслящими российскими элитами, со времен Петра I воспринимающими Россию как “дикое поле” для перманентной европейского “окультуривания”. Именно поэтому первая масштабная историософская работа в истории русской мысли XIX века – это книга "Россия и Европа" Николая Данилевского (1870), в которой Россия определяется в соотношении именно с Европой и представляет собой наивысшее выражение “славянского культурно-исторического типа” в противоположность “романо-германскому типу”, то есть Европе.

Как ярко выраженный эволюционист, о чем часто забывают говоря о Данилевском, автор "России и Европы" оказался заложником сугубо европейских мифов о прогрессе и расовоэтническом самосознании, в связи с чем он только развивает европейскую мифологию: 1) вся сущность России у него сводится к выражению общеславянских интересов, как будто существует некая единая славянская цивилизация, 2) сама Россия фактически оказывается только частью Европы, потому что славяне – все-таки чисто европейская раса, 3) и историческое преимущество России заключается в том, что она еще более прогрессивна, чем “романо-германский мир”. Книга Данилевского – это яркий пример попытки преодолеть европоцентристское сознание, не посягая на его непреложные основы.

Поэтому Шпенглер, который безусловно был знаком с работой Данилевского, в вопросе о сущности русской цивилизации пошел дальше своего предшественника, обозначая ее не просто как “славянскую”, а как “славяно-сибирскую”. Поэтому следующим шагом на пути этого преодоления была книга Николая Трубецкого "Европа и человечество" (1920), с которой начинается история русского евразийства. Трубецкой ввел термин “Россия-Евразия“, имея в виду вовсе не азиатскую природу России, а именно евразийскую. Если бы евразийство сводило русскую культуру и цивилизацию к ее азиатскому началу, то его самоназванием было бы “азийство”, а сама Россия называлась бы “Россией-Азией”. В этом-то и заключается интеллектуальный вызов евразийства – это стремление увидеть в России Россию, а не Европу или Азию. И тот факт, что в самом слове “евразийство” многим больше слышится “азийство”, говорит о том, что ничего третьего по отношению к этим двум мифам – Европы и Азии наш слух не воспринимает, и они стали для нас большей реальностью, чем объективная реальность Евразии, в которой мы живем.

В данном случае наше определение России как Евразии имеет чисто географический, объективно-территориальный смысл. Поэтому с нашей точки зрения любая геополитическая стратегия России как государства от Балтики до Тихого океана может быть только – и только – евразийской. Россия не может, точнее, не должна воспринимать себя как плацдарм Европы в Азии или Азии в Европе. И в Европе, и в Азии Россия – это всегда периферия, пусть и очень крупная периферия.. В Евразии Россия – это центр. Европейский миф России – это всегда миф России как Недоевропы, и только таким он быть хотя бы по чисто географическим основаниям.

Исходя из этого, можно ли сказать, что такие понятия как Европа, Азия и Евразия имеют чисто географический смысл, не имея никакого культурно-идеологического содержания? Это зависит от политического контекста употребления этих терминов. Все-таки даже такие геодетерминисты как Данилевский и Трубецкой под “Европой” понимали не просто территорию, а именно “романо-германскую цивилизацию”. Конечно, это означает сведение понятия Европа к культурным основам ее западной части, это сведение Европы к Западной Европе. Следовательно, встает вопрос о геокультурном определении Евразии, и если мы посмотрим на георелигиозную карту мира, то мы увидим, что все то пространство, которое в узком геополитическом смысле называется Евразией – действительно имеет конкретное религиозно-культурное содержание. Это – Православие. Причем, Православие с самого начала своего размежевания с католицизмом было чисто евразийской традицией. Православная Византия – это не Европа и не Азия, это именно Евразия. Православный Кавказ – это тоже не Европа и не Азия, это нечто третье, особое евразийское пространство. И когда Православие после падения Византии стало перманентно распространяться Московской Русью вплоть до берегов Тихого океана, оно только подтвердило свою значение евразийской традиции в геополитическом смысле слова.

По отношению к Европе (точнее, к Западной Европе, к “романо-германской цивилизации”) Евразия (а точнее Восточная Европа и Сибирь, та самая “славяно-сибирская цивилизация” Шпенглера или “славяно-туранская цивилизация” Трубецкого) относятся как Православие по отношению к Западному Христианству. Поскольку основой православно-евразийского пространства остается Россия, то само понятие России-Евразии становится тождеством. При этом необходимо помнить, что если для Европы Россия-Евразия – это восток, то для Азии это север. На востоке от России-Евразии располагается только одна страна – островной конгломерат Японии, и то, если быть точным – на юго-востоке. Все остальные страны Азии расположены к югу от России-Евразии. Наше привычное обозначение исламской или китайской цивилизации как восточных свидетельствует о том, что наше сознание до сих пор остается европоцентрическим. В этом плане совершенно неадекватно называть какие-нибудь русско-турецкие войны как "восточные" (вспомним песню из фильма "Турецкий гамбит" – “идем на Восток!”). Для Росси-Евразии исламский и китайский миры – это не восток, а юг, и когда мы вспомним об этом, наше сознание станет подлинно русскоцентрическим.

Россия – это православно-евразийская цивилизация, северная, евразийская Византия. Европа по отношению к России может рассматриваться либо как содержательное понятие, то есть как Запад, зона католико-протестантской (романо-германской) цивилизации, породившей секулярно-прогрессистскую идеологию Модерна, либо как чисто формальное понятие, то есть как Запад Евразии, и в таком случае сама Россия наполовину является Европой, только Восточной.
Subscribe

  • (no subject)

    93-летнему мужчине в больнице в Италии, который пережил COVID-19, был выставлен счет за респиратор, который ему был нужен в течение целого дня в…

  • (no subject)

  • (no subject)

    https://fb.watch/69gdjwtE81/

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments